Пережить детскую порнографию: пятьдесят лет спустя

Пятьдесят лет назад я страдала от домашнего «производства» детской порнографии. Теперь результаты подобного насилия называют «материалы с сексуальным насилием над детьми» — МСНД. Изготовление материалов с сексуальным насилием над детьми — это лишь верхушка айсберга в страданиях выживших. В моем случае мой отец — насильник детей и педофил — пытался дегуманизировать, заставить замолчать, пытать и контролировать мое тело.

Производство материалов с сексуальным насилием над детьми — это дополнение к инцесту, пыткам, физическому и психическому насилию. Позднее это включало торговлю людьми с целью сексуальной эксплуатации, то есть проституцию (не «секс-работу»). Я страдала от физических болезней и попадала в больницы.

Фотографии и видео с сексуальным насилием над детьми — это криминальные и нелегальные материалы. И это «страховка», которая может использоваться для шантажа пострадавшей и шантажа людей, которые смотрят и пользуются ими.

Зачем изготовляются такие фото и видео? Потому что преступники могут это делать. Очень мало что может остановить производителей, зрителей и распространителей этих пыток, которым подвергают детей ради удовольствия тех, кто ищет власти, доходов и наслаждения.

Все, о чем я говорю, было задокументировано, подтверждено и направлено Специальному докладчику по вопросу о насилии в отношении женщин ООН (в 2007 году) в качестве примера экстремального насилия против женщин и девочек.

Эта информация находится в архиве ООН в Женеве. Все, о чем я говорю здесь, я говорила правоохранительным органам и более чем 20 организациям, когда пыталась привлечь к ответственности преступников, которые совершали множество преступлений в отношении меня в течение многих лет. Я участвовала в уголовном процессе против моего насильника в 1992 году.

Мне было восемь лет. Я никогда не забуду вспышки фотокамеры и ее щелкающий звук. Каждый раз, когда кто-то фотографирует меня со вспышкой, у меня начинаются флэшбеки. Прошло так много лет, и до сих пор, когда меня фотографируют, я тут же цепенею. И я не забыла преступления, которые происходили до и после изготовления материалов с насилием.

Но все же с моей точки зрения одно уголовное преступление было хуже, чем все остальные. Это знание о том, что фотографии и фильмы на 8-миллиметровой пленке со мной теперь отформатированы с помощью последних технологий и распространяются в интернете или на платформах даркнета без каких-то ограничений срока давности. Моя травма продолжит жить после того, как меня уже не будет.

Полицейские говорили мне, что такие фото и видео — инцест между отцом и дочерью — приносят больше всего денег. Огромная разница во власти, тот факт, что моей отец фактически владел мной, что у него был постоянный доступ к моему телу, и (вынужденное) подчинение явным пыткам и страданиям — все это имеет большую ценность для преступников.

Так что же происходило со мной до и после того, как меня использовали для производства материалов с сексуальным насилием над детьми? Позвольте мне для начала рассказать о семье, в которой я родилась. Это просто базовые факты с минимальным описанием деталей и моих чувств.

Я одна из четырех детей моей биологической матери, которая была единственным ребенком в семье. Мою мать воспитала женщина, которая не была ее биологической матерью, но мне просто говорили, что она моя бабушка. Моя мать была внебрачной дочерью врача — мужчины, которого я никогда не встречала, и о котором я ничего не знаю. Она вышла замуж за моего отца-педофила, когда ей было 15 лет. Моего старшего брата она родила в 16 лет.

Мой отец родился в округе Харлан, американского штата Кентукки, который социологи называли «страной третьего мира», особенно при президенте Линдоне Джонсоне в 1960-х (Nelson Jones, 2000). Для того, чтобы выбраться из Восточного Кентукки, он поступил в военно-морской флот. Во время Корейской войны он занимался поставками для армии, после он работал сварщиком. Когда я родилась, он работал на стройке фабрики по обогащению урана в городе Падука, Кентукки. На фабрике обогащали уран для ядерных бомб.

Позднее он стал инженером в ядерной индустрии и перешел на работу в Департамент общественной безопасности правительства штата Кентукки. Когда я давала показания против него в уголовном суде, он работал на национальном уровне — контролировал все инспекции атомных электростанций. По иронии, мой отец до самой смерти работал над снижением опасности от атомной индустрии.

Я часто представляю мою семью как «ядерный взрыв» насилия. Все дети в ней подвергались физическому, сексуальному и психологическому насилию. Инцест был нормой. Домашнее насилие было рутиной. Семь членов семьи моего отца, мои дяди и двоюродные браться, подвергали меня и сестру на год меня младше сексуальному насилию.

Я видела, как моего старшего брата избивали вдвоем или вчетвером. К возрасту 19 лет он сидел на героине, позднее он стал основным поставщиком самых разных наркотиков в нашей старшей школе. Я росла среди употребления нелегальных наркотиков, и я тоже их принимала. Наркотики стали для меня нормой во время инцеста, насилия, а позже во время коммерческой сексуальной эксплуатации со стороны моего отца и других. Они давали мне наркотики, чтобы я стала покорнее, чтобы отключилась и ничего не вспомнила, чтобы облегчить мою диссоциацию — благословенную способность мозга, которая, как мне кажется, сохранила мой рассудок.

Насилие и наркотики в очень юном возрасте привели к значительной задержке речи и психического развития. Во втором классе тестирование показало, что мой IQ был только 80 баллов. Моя травма была настолько тяжелой, что я говорила совершенно невнятно и была предельно гиперактивной. Только по счастливой случайности меня не направили в класс для детей с интеллектуальными нарушениями. Школа собиралась провести дополнительное тестирование, чтобы мне поставили конкретный диагноз, но семья переехала в другой город и я поступила в другую начальную школу.

Когда я перешла в средние классы, меня начали подвергать коммерческой сексуальной эксплуатации. Мужчины забирали меня, когда я шла домой из школы. Они говорили, что мой отец их прислал, чтобы меня забрать. В подростковом возрасте я практически не училась в школе, потому что меня продавали мужчинам в Огайо, Нью-Йорке и Кентукки. Один из мужчин, который летал со мной в Нью-Йорк, был другом моего отца, его адвокатом и бывшим мэром города Луисвилл в Кентукки.

Меня продавали до возраста 24 лет. Меня часто спрашивают, как это возможно? Я была послушной жертвой, которая подчинялась приказам отца. Он использовал мою тотальную диссоциацию. Как и другие сутенеры и торговцы людьми, он дал мне другое имя для облегчения насилия.

В возрасте 24 лет я пустилась в бега. В течение двух лет я жила в 23 разных местах. Я пыталась учиться в колледже, поскольку набрала на стандартных тестах достаточно для поступления, но у меня не было никакой поддержки, и я бросила учебу в первый же год. По большей части я была бездомной. Я жила в квартирах друзей. Я занималась сексом за еду, иногда спала на кладбищах — там я чувствовала себя в безопасности. Я была потерянной душой.

Отмотаем время вперед. В возрасте 28 лет я познакомилась и вышла замуж за Эндрю, и если рыцари в сияющих доспехах существуют, то он был одним из них. Как и я, он был музыкантом, и он окончил колледж. У нас не было детей. Ни у кого из детей моих родителей их не было — это очень много говорит о том, сколько насилия мы пережили. Нам не нужно было следующее поколение насилия.

Я начала встречаться с Эндрю, потому что на меня произвел впечатление рассказ о том, как он с другом путешествовал автостопом по всей стране, чтобы посмотреть национальные парки. Я так легко могла оказаться вместе с абьюзером, это была чистая удача, что мной заинтересовался Эндрю.

После свадьбы он довольно быстро понял, что происходит между мной и моим отцом. Он начал следить за почтой и телефонными звонками, защищать меня от попыток отца получить ко мне доступ. Впервые в жизни я почувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы рассказать про свою жизнь. Позднее я узнала, что я и раньше рассказывала про то, что происходит, своим друзьям, но никто из них не знал, как помочь.

Я 14 лет проходила психотерапию с двумя разными психотерапевтами. Мой второй психотерапевт был сыном переживших Холокост. С ним мне не приходилось сомневаться в том, верит ли он в рассказы о пытках и случаях, когда я была на грани смерти. В этот период я начала все больше и больше общаться с людьми, в основном потому, что я смогла рассказать о своем опыте и принять свою злость. Я смогла вернуться в колледж.

В 1992 году я узнала, что уголовные преступления в Кентукки не имеют срока давности. Я начала уголовный процесс против своего отца, сообщив о его преступлениях в Отдел преступлений против детей Луисвилля. Насколько это было возможно, я постаралась сообщить и о других преступниках, о времени и месте преступлений.

По счастью, я работала с отличным детективом, его жена была социальной работницей. Детектив начал настаивать на возбуждении дела и регулярно отвечал на мои телефонные звонки. В течении всего судебного процесса меня преследовали, следили за мной, присылали угрозы убийством, оскорбляли. Мне предложили огромную сумму денег за отказ от суда. Я отказалась, я была уверена, что после получения денег я вскоре умру от «несчастного случая».

Этот путь по системе уголовного правосудия продолжался три года, был связан с огромным стрессом и гневом, и он полностью опустошил мои запасы энергии.

В моем случае преступников обвиняли в изнасиловании первой степени и инцесте, которые предполагали самые большие тюремные сроки. Я сообщила о насилии в 23 структуры, включая ФБР. Я сообщила о пытках, включая попытки утопления, побои, запирание в клетке, принуждение к проституции, связывание и кляпы, МСНД (детскую порнографию) и многое другое. Большинство данных видов насилия не подходили под статьи закона, потому что не существовало законов против них. Сейчас только в трех американских штатах есть специальные законы о пытках.

Я не жалею о том, что выдвинула обвинения, потому что это помогло мне стать правозащитницей и помогать другим добиться правосудия в системе, которая плохо подготовлена к борьбе с сексуальным насилием, инцестом или пытками.

Тогда еще в Кентукки не было законов о торговле людьми или пытках. К сожалению, много лет спустя этих законов все еще не хватает. Во время судебного процесса я осознала, что отсутствие законов против этих видов гендерного насилия — это не ошибка, а закономерность. Патриархат поддерживает блокировку законов против сексуализированного насилия.

В июне 1992 года, после двухлетней битвы, на мое дело был назначен прокурор по особым делам Кентукки, и губернатор подписал ордер на экстрадицию моего отца на суд. Мой отец прибыл в США из Венгрии, где он обращался к Парламенту по поводу их атомной программы, вскоре его нашли дома мертвым. Его смерть была подозрительной, и я так и не смогла добиться эксгумации его тела. Несколько людей, связанных с этим процессом, тоже вскоре умерли, включая бывшего мэра, которого сбила машина — водителя так и не нашли.

Эпитафия: я стала аболиционисткой. В возрасте 36 лет я получила диплом бакалавра и начала работать полный рабочий день. Позднее я получила магистерский диплом в возрасте 47 лет — по социальной работе. В течение 25 лет я работала в разных службах, в том числе в области психического здоровья, злоупотребления наркотиками и системе уголовного правосудия. На одной должности я сопровождала всех людей, освобожденных из тюрьмы, в течение пяти лет. В течение 14 лет я читала лекции в Университете Индианы вместе с профессором Халом Пепенски от Департамента уголовного правосудия. В 2005 году я стала первой сопредседательницей Комитета по торговле людьми Луисвилля. Я бесчисленное количество раз выступала с докладами на самых разных мероприятиях. Я выступала на более чем 30 встречах ООН по Конвенции о статусе женщин.

Но ничто не идет ни в какое сравнение с моей работой вместе с другими выжившими для борьбы с таким гендерным насилием как проституция, МСНД, торговля людьми и, в конечном итоге, для требования положить конец эксплуатации. Я стала убежденной сторонницей Шведской модели. Это законодательная модель, которая привлекает покупателей секса (как правило, мужчин) к уголовной ответственности, но декриминализирует жертв (как правило, женщин или детей) и предоставляет им социальную помощь. Кроме того, законы должны признавать негосударственные пытки, которые так часто сопровождают жизни эксплуатируемых женщин и девочек.

Я продолжаю полноценно работать и сегодня, но я стараюсь выкроить время для того, чтобы написать книгу о своей жизни. Я хочу рассказать, что выживание, исцеление и процветание возможны. Они результат не удачи, но надежной помощи, в том числе временного жилья, психологического консультирования, обучения жизненным навыкам, медицинской помощи, доступа к образованию и значимой работе и включения в общество без обвинения жертв.

Сейчас я пишу и распространяю информацию о своем опыте. В данный момент предпринимаются очень важные усилия, чтобы привлечь к ответственности онлайн-преступников и IT-компании, которые обеспечивают зашифрованными и не зашифрованными платформами «компании» преступных группировок. Они прекрасно понимают, что делают. Сейчас в интернете предлагаются онлайн-стримы с пытками детей, в том числе младенцев.

Все что я получила для исцеления, не было компенсацией за то, что я пережила. Я одна из немногих среди миллионов выживших, у которых был доступ к тем или иным ресурсам для исцеления, включая высшее образование (предоставленное государственной программой трудовой реабилитации) и доступ к системе уголовного правосудия. У меня также были надежные, безопасные и любящие отношения с мужем, которые продолжались много лет.

Но я хочу гораздо большего:

— Я хочу увидеть, как насильники, в том числе покупатели женщин или детей в проституции, привлечены к ответственности и уголовному наказанию.

— Я хочу, чтобы все производители, пособники и покупатели МСНД онлайн были привлечены к ответственности и уголовному наказанию.

— Я хочу, чтобы собственность этих преступников, включая биткоины и другие криптовалюты, была арестована и конфискована. После осуждения преступников их денежные средства должны распределяться следующим образом: 50% на программы, которыми руководят выжившие, 30% на юридические услуги для пострадавших и 20% на работу правоохранительных органов по борьбе с онлайн-эксплуатацией.

— Я хочу, чтобы против платежных систем, включая системы банковских платежей, которые облегчают просмотр и покупку МСНД проводились расследования, и чтобы по результатам расследований принимались решения об их запрете. Это распространяется и на криптовалюты, которые теперь неразрывно связаны с подобными видами эксплуатации.

— Я хочу увидеть, как правоохранительные органы и суды получают достаточное финансирование на проведение расследований по этим преступлениям вне зависимости от социального/политического статуса или богатства преступников/покупателей.

— Больше всего я хочу, чтобы личности анонимных покупателей, пособников и преступников были раскрыты. Я хочу, чтобы обвинения и результаты расследований были прозрачны и публичны.

Покупатели материалов с сексуальным насилием над детьми, проституции и других видов эксплуатации — это причина всей этой незаконной деятельности, но они прячутся с помощью технологий и институциональной анонимности. Мы должны положить этому конец, изменив законодательство, и заручившись поддержкой широкой общественности, избирателей и выживших.

Авторка: Жанетт Вестбрук (Jeanette Westbrook)

Источник: Dignity: A Journal of Analysis of Exploitation and Violence

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s